Париж, день восьмой. Пятница, 1 августа

День восьмой был у нас давным-давно спланирован. Аж в марте, по-моему.
И если бы мне нужно было уложить его в три картинки, получилось бы примерно так:

Дальше можно не ходить, но если есть желающие — милости прошу.

Утро. Башня. Вот именно на башню билеты были куплены еще в марте. И да, у меня есть парадный кадр «на подходе», но пусть у меня и останется. А здесь — россыпью, как увиделось.

Второй этаж, пока ждали пересадки на верхний лифт.

Везет нам, между прочим, с этим воздушным шаром — над Триумфальной он тоже летал.

Третий этаж, на самом верху. Вот он, «Париж как на ладони» из той забытой детской книжки стихов и маминого черно-белого фотоальбома. Точно-точно такой же, только цветной.

Возвращаемся на второй этаж. В сувенирном магазине в углу — фрагмент старой винтовой лестницы, которой больше нет. И на полках — башенки вроде той, что я в детстве ставила на ладошку. Кстати, эти башенки меня преследовали все девять дней: именно такими, всех размеров и цветов, нанизанными на проволоку, звенели во всех туристических местах уличные торговцы. И вообще, это совершенно дурацкая вещь, и не медные они давно, и делают их в трудолюбивых восточных странах…
— Мам, а мам? Да купи ты уже наконец себе башенку, а?

Со второго этажа — пешком. На первом устраиваемся отдыхать прямо на полу. И смотрим сквозь стекло вниз.

Между прочим, я эти стекла коллекционирую, это третье после нашей башни и Останкинской, еще допожарной.

Спускаемся с первого этажа.

Окрестности. Живой вороны я уже сто лет не видела. И на прощанье — парадный портрет, пусть будет.

А дальше у нас — музей Орсе, где я пропала навсегда. И еще хочу. Из вспышек — удививший в «иностранном зале» Леонид Пастернак, и на табличке заботливо указано, что да-да-да, батюшка Бориса. В том же зале забавное, не запомнила, чье именно — но такой яростно-кичевый рыцарь в сверкающих латах на залитом солнцем цветочном лугу, что у меня аж глаза заболели, и смеялись мы вдвоем и дружно. Импрессионисты — отдельно, это у меня всегда отдельно, и опять выдает память из детства книгу про импрессионистов, которая была мне явно не по возрасту и из которой я запоминала целыми страницами — например, непонятное объяснение про скандальную славу «Завтрака на траве.» И я опять устраиваю фокус, который мне в мои лет шесть показала мама и который я показала девице в ее лет восемь: взглянуть вблизи, развернуться, отойти, развернуться опять — и наконец увидеть. Правда, в то расстояние, которое мне нужно для «увидеть», постоянно вклиниваются желающие взглянуть вблизи. И старые знакомые — скульптуры Дега (будем точны — скульптуры, отлитым по черновым наброскам Дега), их привозили как-то к нам в гости. На прощанье — галерея мебели арт деко, совершенно отдельная радость.

А потом долго-долго сидеть возле музея на ступенях и слушать скрипача.

Никуда не торопять, двинуться к метро. Где-то вот здесь, на углу, затормозить у витрины кондитерской — мы ж собирались купить макаруны, почему бы не здесь?

Вернуться в гостиницу, во второй раз возблагодарить находящийся по соседству суши-бар, заказать ужин. И досмотреть старую черно-белую «Золушку», ту самую, по пьесе Шварца, с Фаиной Жеймо, Гариным и великолепной Раневской, которая девицу в детстве практически миновала.

И всё. Нет, не совсем. У нас остается последний день.

P.S. Полный альбом лежит здесь.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *