Про Генри Мура, Андрея Вознесенского и ложную память

специально для
OdnovrЕmennO

Это будет очень странная прогулка, вокруг и внутри (да-да внутри) одной-единственной совершенно абстрактной скульптуры.

Что это и где это. Генри Мур, две большие формы (Large Two Forms), 1969. Много лет стояла на улице возле Картинной галереи провинции Онтарио, в 2017 году ее перенесли в обновленный Grange Park позади галереи.

Давным-давно собиралась это сделать, а добралась вот только сейчас. В качестве волшебного пенделя сработал скульптурный сад в Новом Орлеане, моментально узнанная без таблички тамошняя скульптура Генри Мура и моя странная память, выдавшая на гора историю о мамином ящике с поэтическими книжками, которому я, как мне помнилась, была обязана заочным знакомством с Муром благодаря Андрею Вознесенскому.

Ну вот, записала я ту историю про Генри Мура и мамины книги, задним числом принялась всерьез вспоминать, где ж это было у Вознесенского, и в итоге с некоторой помощью брата и лучшей-подруги-Т. поняла, что случился со мной классический случай ложного воспоминания с замещением деталей.

Да, Вознесенский писал про Мура. Называлалось эта… хммм… ладно, пусть будет повесть “О”. Вот просто “О” – и всё. Собственно, она в целом и в основном как раз и есть про Генри Мура, но по ходу повествования Андрея Андреевича уводило в разные ассоциации, реминисценции, воспоминания и фантазии. В свободный полёт. Вот только опубликована повесть была сначала в “Новом мире” в конце 1982 года, а потом – в книге “Прорабы духа” в 1984. То есть в том мамином ящике ни журнал, ни книга оказаться, увы, никак не могли. Впрочем, не так уж я перепутала: не попадись мне среди маминых книг Вознесенский, вряд ли бы я в свои тринадцать лет стала читать эту повесть.

Так, это всё хорошо, но мне нужен был текст. Вот задачка для любопытных – попробуйте найти в сети повесть, название которой состоит из одной-единственной буквы.

Я нашла. И теперь, собственно, передаю слово Андрею Андреевичу Вознесенскому. Благодаря этому странному растрёпанному тексту, прочитанному в тринадцать лет, я в свое время встретилась в Торонто с Генри Муром как со старым знакомым. Без вопроса “а что это тут за фигня бронзовая стоит?”

Сумерничаю с Муром.
На столе перед ним проволока, гипсовая крошка, чья-то челюсть, обломок кости палеолита. Фигурки его смахивают на многочленные земляные орехи — арахисы — со сморщенной кожурой, только белого цвета, гипсовые. Некоторые из них стоят на столе, как игрушечные арахисовые солдатики. Другие валяются, как сухие известковые остовы мертвых ос.
Старый Мур — производитель дыр.
Неготовая дыра прислонена к стене.

Ему восемьдесят три. Он недавно повредил спину, ему трудно двигаться, поэтому он и формует эти мини-модели, а подручные потом увеличивают их до размеров гигантских каменных орясин. Каморка его тесная, под масштаб фигурок. У стены, как главный натурщик, белеет огромный череп мамонта с маленькими дырами глазниц и чей-то позвонок размером в умывальную раковину.

Это XX век, подводя итоги, упрямо и скрупулезно ищет свою идею, находит провалы, зачищает неровности гипса скальпелем.

Мур садится за руль. Меня сажают рядом — для обзора.
Машина еле-еле трогается. Мы проезжаем по парку, по музею Мура. В мире нет подобных галерей. Его парк — анфилада из огромных полян, среди которых стоят, сидят, возлежат, парят, тоскуют скульптуры — его гигантские окаменевшие идеи. Зеленые залы образованы изумрудными английскими газонами, окаймленными вековыми купами, среди которых есть и березы.
— Скульптура должна жить в природе, — доносится глуховатый голос создателя, — сквозь нее должны пролетать птицы. Она должна менять освещение от облаков, от времени суток и года.

Машина еле-еле слышно, как сумерки, движется, кружит вокруг идей, вползает на газоны, оставляя закругленные серебряные колеи примятой травы, объезжает объемы. Как в замедленной кинохронике, открываются новые ракурсы.
— Объемы надо видеть в движении.

Он слегка то убыстряет, то замедляет ход. Кажется, он спокоен, но голос иногда хрипловато подрагивает, он всегда волнуется при встрече с созданиями. Его вещи нельзя смотреть в закупоренных комнатах, с одной точки обзора.
— Самая худшая площадка на воздухе, на воле лучше самого распрекрасного дворца-галереи. Вещь должна слиться с природой, стать ею. Вон той пятнадцать лет, — говорит он о скульптуре, как говорят о яблоне или корове.

В одну из скульптур ведет овечья тропа.
Это его «Овечий свод». Две мраморные формы нежно склонились одна над другой, ласкаясь, как мать с детенышем. Под образованный ими навес, мраморный свод нежности, любят забиваться овцы. Они почувствовали ласку форм и прячутся под ними от зноя и ненастья. Как надо чувствовать природу, чтобы тебя полюбили животные!

Вот наконец знаменитые дыры Мура. Они стали основой его стиля и индивидуальности. Поздние осы вьются сквозь них. Люди смотрят мир сквозь них. Здесь каждый может подобрать себе по размеру печаль и судьбу. Надо знать только свою душевную диоптрию.


Пространство и события не только вокруг, но и внутри нас. В нас видны, плывут, просвечивают пейзажи горя, лиц, разлук и пространства иных измерений.
Это отверстые проемы между «здесь» и «там».

MOORE — так пишется по-английски его имя. Оно образовано двумя «о». Да простят мне английские муроведы наивность лингвистического метода! Я вижу, как вытягивается уже достаточно вытянутое аристократическое лицо Джона Рассела, автора монографии о Муре, мы многие часы провели с ним в беседах: ах, вот куда клонит этот русский! Да, я уверен, что эти «о» стали неосознанно творческим автографом Мура в камне — отсюда его отверстия, овальные люки в пространстве. Скульптор подсознательно мыслил очертаниями родных букв.

Осторожнее, не потревожьте мастера! Мур невозмутимо лепит свои крохотные фигурки — нас с вами. Круг кончается.

Век кончается, а он все будто не понимает, зачем вы заявились к нему и что пытаетесь спросить.

P.S. Вдруг кому надо. Андрей Вознесенский. О.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *